БИБЛИОТЕКА
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
ССЫЛКИ
КАРТА САЙТА
О САЙТЕ





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Расправа с петрашевцами

Расправа с петрашевцами
Расправа с петрашевцами

Ранним декабрьским утром 1849 года множество народа двигалось по направлению к Семеновскому плацу, на котором колоннами выстроились войска частей петербургского гарнизона. Они образовали параллелограмм по сторонам деревянного помоста с входной лестницей. Помост был обтянут траурной материей. Городовые оцепили плац, чтобы сдерживать народ, стекавшийся массами. Около восьми часов утра осужденных вывезли из крепости. При каждом из них сидел рядовой внутренней стражи, а по бокам карет следовали верховые.

Кортеж открывался отрядом жандармов, ехавших с обнаженными шашками. Окна карет замерзли, разглядеть лица заключенных было невозможно. На валу стояли толпы безмолвного народа. Вся площадь была покрыта свежим, выпавшим за ночь снегом.

Неподалеку от эшафота приговоренных выводили из карет и ставили в ряд. С волнением оглядывали они осунувшиеся, бледные лица друг друга после восьмимесячной разлуки, здоровались, переговаривались между собой.

Кареты продолжали подъезжать. Один за другим вы ходили из них заключенные: Петрашевский, Львов, Филиппов, Спешнев, Ханыков, Кашкин, Европеус, Достоевский, братья Дебу, Пальм...

Прежде чем ввести осужденных на эшафот и объявить им смертный приговор, их повели перед фронтом. Впереди шел священник, замыкали процессию Кашкин, Европеус и Пальм. С трудом шагая по глубокому снегу, осужденные переговаривались между собой:

— Что с нами будут делать?

— Для чего поставлены столбы около эшафота?

— Должно быть,, привязывать будут... Военный суд, казнь расстрелянием...

— Неизвестно, что будет... Может быть, всех на каторгу...

Непроницаемо холодными глазами встречали и провожали проходивших ряды выстроенных батальонов, сомкнутых в каре.

Обойдя их, осужденные поднялись по тряским ступеням лестницы на эшафот. Вслед за ними вошли и тотчас выстроились на помосте конвойные. Аудитор выкликал петрашевцев по фамилии. Плац-адъютант следил за тем, что бы преступники были расставлены в порядке, определен ном приговором генерал-аудиториата.

Их выстроили двумя неравными рядами, перпендикулярно к городскому валу.

Хриплый звук рожка тревожно разнесся в морозном воздухе.

— На караул! — раздалась команда.

— Шапки долой! — приказал осужденным плац-адъютант и, видя, что только немногие исполнили приказание, сердито крикнул:

— Снять шапки, говорю! Приговор будут читать!

Солдаты, стоявшие позади осужденных, стали стаскивать шапки с тех, кто мешкал.

После того как аудитор невнятно и торопливо прочитал каждому формулу обвинения и приговор военного суда, осужденных облачили в предсмертное одеяние—белые холщовые саваны с капюшонами и длинными рукавами. Священник взошел на эшафот, держа в руках евангелие и крест. За ним принесли и установили на эшафоте аналой.

Священник обратился к приговоренным с краткой проповедью. Когда он удалился, солдаты по знаку плац-адъютанта свели с эшафота Петрашевского, Григорьева, Момбелли и привязали их к столбам, вкопанным перед тремя ямами. На лица их надвинули капюшоны. Взвод солдат, выстроившийся напротив, по команде направил ружья на прицел.

В эту самую минуту раздался барабанный бой, и прицеленные ружья разом вдруг были подняты стволами вверх. К эшафоту подъехал экипаж. Из него вышел фельдъегерь, привезший указ, которым царь заменял смертную казнь каждому особым наказанием. Петрашевского, Момбелли и Григорьева отвязали от столбов и снова ввели на эшафот. Снова аудитор, обращаясь к каждому из приговоренных, прочел окончательный приговор.

Палачи
Палачи

Палачи их было двое — в старых цветных кафтанах взошли и стали позади ряда, начинавшегося Петрашевским. Ссылаемые в Сибирь опустились на колени, и палачи начали ломать шпаги над их головами1. Это длилось более двадцати минут. Затем на середину помоста вышли кузнецы, неся в руках тяжелую связку ножных кандалов, предназначавшихся для Петрашевского. Они бросили их на дощатый пол эшафота у самых его ног. Потом, опустившись на колени, принялись не спеша заковывать его в кандалы. Некоторое время он стоял спокойно, чуть склонив, по всегдашнему своему обыкновению, голову набок, но затем вдруг нервным, порывистым движением выхватил у одного из них тяжелый молот и, сев на пол, с ожесточением стал сам заколачивать на себе кандалы.

1 (Преломление шпаги над головой осужденного входило в обряд публичной (гражданской) казни. Подробнее см. в примечании к стр. 220. )

Скрипя по снегу полозьями, к эшафоту подъехала кибитка, запряженная тройкой лошадей. Из нее вылезли жандармы и фельдъегерь. На Петрашевского напялили казенный тулуп и шапку с наушниками. Единственный из всех осужденных, он, по «высочайшей» конфирмации1, ссылался без срока в каторжные работы в рудниках и его решено было немедленно везти в Сибирь, прямо с Семеновского плаца. С остальными не так спешили...

1 (Конфирмация — утверждение. )

— Пора отправляться, — сказал фельдъегерь и предложил Петрашевскому идти в кибитку.

— Я еще не окончил все дела, — ответил Петрашевский.

— Какие у вас еще дела? — удивленно спросил его плац-адъютант.

— Я хочу проститься с моими товарищами.

— Ну, это вы можете сделать, — недовольно пробор мотал плац-адъютант.

С трудом передвигая ноги в кандалах, Петрашевскич переходил от одного узника к другому, обнимая и целуя их на прощание. С иными он прощался молча, иным бросал два — три слова. У некоторых на глазах видны были слезы.

— Прощайте, более мы уже не увидимся! — сказал он, поклонившись в последний раз всем, и хотел уже было направиться к кибитке, но, словно бы вспомнив что-то, остановился и, осмотрев свое одеяние, возбужденно произнес, язвительно улыбнувшись: — Ей-богу, как они умеют одевать людей! В таком костюме делаешься противен сам себе!

Должно быть, это дерзкое замечание его вывело из себя одного из генералов, находившихся подле эшафота.

— Экий ты негодяй!.. — крикнул он и с этими слова ми плюнул в лицо Петрашевскому.

— Сволочь! — громко ответил Петрашевский. — Хотел бы я видеть тебя на моем месте!..

Торопливо подталкиваемый солдатом и жандармом, со шел он с лестницы и влез в кибитку. Рядом с ним уселся фельдъегерь. Жандарм с саблей и пистолетом у пояса поместился около ямщика.

Лошади тронулись, медленно выбираясь на дорогу мимо сгрудившихся экипажей и толпы. В это самое время кто-то, выйдя из толпы, снял с себя меховую шубу и шапку и бросил Петрашевскому в кибитку. Повернув на московскую дорогу, кибитка стала быстро удаляться и скоро пропала из виду...

До глубины души потрясенные пережитым за короткие часы, остальные ожидали, что станут делать с ними. Комендант, взойдя на эшафот, возвестил им, что они не уедут прямо с плаца, но до отъезда будут достав лены на свои места в ордонансгауз1 для отсылки впоследствии.

1 (Ордонансгауз. — Так называлось комендантское управление. )

- Лучше бы уж расстреляли, — сказал Ипполит Дебу Ахшарумову.

Пальм, избавленный от всякого наказанья, малодушно воскликнул:

— Да здравствует царь!

Никто на это не откликнулся. Стали подъезжать каре ты. Узники, не прощаясь друг с другом, садились в них и уезжали по одному...

* * *

В кондитерской Вольфа в эти дни было необычно шум но и многолюдно. Посетители переходили из комнаты в комнату из «газетной» в бильярдную, из бильярдной в буфет, где за столиками, расположенными вдоль окон, вы ходящих на проспект, сидели завсегдатаи кафе, любители пробежать глазами свежий листок газеты за стаканом кофе.

В «газетной» комнате было значительно тише, хотя и здесь слышался не умолкавший сдержанный шепот, приглушенные разговоры, шелест перелистываемых страниц.

У мальчика, подававшего гостям журналы и газеты, не терпеливо спрашивали «Санкт-петербургские ведомости» и «Русский инвалид», в которых опубликовано было сообщение о Петрашевском и его единомышленниках.

С еле скрываемым волнением окинул Чернышевский быстрым взглядом газету, очутившуюся у него в руках, и увидел на первой же странице, под линейкой, отделявшей изображение двуглавого орла и название газеты от тек ста, сообщение, начинавшееся словами:

«Пагубные учения, народившие смуты и мятежи во всей Западной Европе и угрожающие ниспровержением всякого порядка и благосостояния...»

И далее привычные официально лживые, витиеватые фразы:

«По произведенному исследованию обнаружено, что служивший в министерстве иностранных дел титулярный советник Буташевич-Петрашевский — первый возымел замысел на ниспровержение нашего государственного устройства, с тем чтобы основать оное на безначалии. Для распространения своих преступных намерений он собирал, у себя в назначенные дни молодых людей разных сословий...

В конце 1848 года он приступил к образованию, независимо от своих собраний, тайного общества, действуя за одно с поручиком лейб-гвардии Московского полка Львовым 2-м и служащим дворянином Спешневым. Из них: Момбелли предложил учреждение тайного общества под названием «Тайного товарищества» или «Братства взаимной помощи и людей превратных мнений»; Львов определил состав общества, а Спешнев написал план для произведения общего восстания в государстве...

Генерал-аудиториат, по рассмотрении дела, произведенного военно-судною комиссиею, признал, что 21 подсудимый, в большей или меньшей степени, все виновны: в умысле на ниспровержение существующих отечественных законов и государственного порядка, а потому и определил: подвергнуть их смертной казни расстрелянием...»

В перечне фамилий всех осужденных, начиная с Петрашевского и кончая Пальмом, под номером восьмым значилась хорошо знакомая Чернышевскому фамилия «приватного слушателя Санкт-Петербургского университета Александра Ханыкова (23-х лет)».

Встречи и дружеские беседы с Ханыковым были свежи в его памяти. Ведь именно от Ханыкова услыхал впервые Чернышевский о тех «элементах возмущения», которые должны были, по убеждению петрашевцев, сыграть свою роль в надвигающемся перевороте.

— Элементы эти, — говорил ему тогда Ханыков, раскольники, общинное устройство удельных крестьян, не довольство большей части служащего класса и многое Другое...

Ханыков горячо и убежденно доказывал Чернышевскому, что революция в России вполне осуществима и что, может быть, недолго придется ее дожидаться. Он говорил о распаде и разложении загнивающего крепостнического строя, о внутренней слабости царского правительства, стремившегося всеми силами держать народ в оцепенении и в немоте.

- Крушение неизбежно и близко, — заметил Ханыков в одно из свиданий с Чернышевским. — Можно ли предупредить землетрясение?

В эти дни Чернышевский записал в дневнике, как на вечере у Введенского, где он был, с возмущением рассказы вали о расправе над петрашевцами. Здесь он с радостью узнал, что не Ханыков, как это говорили ранее некоторые, а Пальм унизил себя публичным раскаянием.




предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://n-g-chernyshevsky.ru/ "N-G-Chernyshevsky.ru: Николай Гаврилович Чернышевский"