62. Доклад шефа жандармов В. А. Долгорукова Александру II

(Надпись Александра II сверху доклада: "С главными мерами, излаженными в шести пунктах, я совершенно согласен".)

(Опубликовано Н. А. Алексеевым ("Процесс", стр. 12-27). Подлинник: ЦГАОР, ф. 109, 1 экоп., оп. 5, ед. хр. 230, ч. 1. "О революционном духе народа в России и о распространении по сему случаю революционных воззваний", лл. 23-52. В деле находятся беловые редакции всех трех частей доклада Долгорукова. Из них первые две части имеют черновики, которые значительно отличаются от белового текста. Наиболее существенные разночтения воспроизводятся в примечаниях. Черновик "Общего обзора" правил главным образом Долгоруков, но есть и замечания Потапова. Черновик второго документа "О полицейских мерах" исправлялся только" Долгоруковым. На докладе много карандашных пометок Александра II,. а между листами доклада вшиты заметки, написанные па отдельных листочках Долгоруковым, Потаповым, Суворовым и Валуевым. Кроме того, в деле имеется записка Потапова, представленная им 31 мая 1862 г. Долгорукову и включенная в настоящий сборник (стр. 138-139).)

Общий обзор. Во всеподданнейшем отчете моем за минувший год я поставил себе долгом обратить внимание вашего императорского величества на (напряженное политическое состояние государства и на сильное раздражение умов, все более и более проникающее в различные слои общества. Последовавшие недавно события в самой столице подтвердили шаткость нашего общественного положения, обличая возрастающую с каждым днем смелость революционных происков, которая в особенности проявляется в сфере литераторов, ученых и учащейся молодежи, зараженных идеями социализма, при преступном, необузданном подстрекательстве со стороны находящихся за границею русских возмутителей.

Наблюдая за свойством настоящего политического движения в России, даже не с точки полицейской предусмотрительности, но с полным желанием отдать справедливость выражаемой повсеместно любви к просвещению, нельзя, к сожалению, не заметить в двигателях на этом пути скрытых, опасных мыслей и целей, несогласных с основными законами империи, с возможностью сохранения спокойствия и с должным благоговением к самодержавной власти.

Двигатели эти понимают дух правительства, они видят искренность его намерений способствовать умственному развитию русского народа и соразмерному, в пределах возможности, расширению личных его прав; они слишком прозорливы, чтобы не знать, какой осторожности требует подобное действие со стороны правительства, которому не прощают ни одной ошибки и на вековой ответственности которого лежит общий правильный ход государственной жизни. Зная все это, вместо того, чтобы служить просвещенными, благонамеренными органами высшей власти в великом деле развития умственных и материальных средств русского народа, означенные передовые, как они себя называют, люди не заботятся о поддержании необходимого для достижения сей благой цели доверия и уважения к престолу, но, напротив, стараются искажать превратными толкованиями все предначертания, проистекающие свыше, и даже в случаях явного отступления их от прямого долга они каждый раз употребляют оказываемое им снисхождение во зло, дабы сделать разрушительный шаг вперед на пролагаемом ими пути государственного переворота в духе социально-демократического их направления.

Если справедливость такого взгляда могла еще прежде сего подлежать сомнению и возбудить упрек в односторонности или излишнем опасении, то невозможно не утвердиться в высказанном убеждении теперь, когда предоставленное правительством разрешение публичных чтений, несомненно доказавшее всю снисходительность его и попечение о народном просвещении, привело к тем же печальным результатам^*. Чтения производились по особым правилам. Со стороны главного учебного начальства были приняты некоторые, нисколько не стеснительные меры предосторожности только при предоставлении на оные права^**. Дозволения хотя были предъявлены полиции, но со стороны главного городского начальства оказывалось профессорам особое доверие. Им предоставлено было читать свои лекции в самом центре столицы, в здании Градской Думы, при открытых, так сказать, дверях, и без всякого от полиции надзора. Между тем, сия последняя могла и даже была обязана официально смотреть за соблюдением порядка во время этих чтений, к которым нельзя было применять правил, существующих для учебных учреждений, ибо они подошли под разряд обыкновенных публичных собраний. Следовательно, при этом случае правительство доказало вполне свою либеральность и доверчивость. Каким же образом поступили профессоры? Они избрали себе депутатами-помощниками студентов, между коими были известные им по участию в беспорядках в здешнем университете. Депутаты эти распоряжались хозяйственною частью и наружным порядком при публичных чтениях^***, кроме того, они произвольно составили из себя род комитета под руководством одного из профессоров^****. В самых чтениях профессоры довольно часто проводили мысли, в которых явно высказалось социальное^***** направление их учения. Мысли эти направлены были преимущественно против исторического права, служащего основанием государственных учреждений; против святости государства и его представителей, с особенным же оживлением против абсолютизма или неограниченной власти, как источника всего зла и бедствия народов.

^***** (В черновике вместо "социальное" стояло "революционное" (л. 2. об).)

^**** (В состав студенческого комитета входили: Н. Утин, В. Гогоберидзе, А. Герд, П. Фан-дер-Флит, Е. Печаткин, С. Ламанокий, П. Гейдебуров, П. Спасский, П. Моравский, Л. Пантелеев. Комитет возглавлял профессор И. Е. Андреевский (Л. Ф. Пантелеев. Воспоминания, стр. 259).)

^*** (В черновике карандашом вычеркнуто: "Они же с товарищами студентами отделялись от прочих слушателей на лекциях, помещались за особым столом поблизости кафедры. Нравственное влияние депутатов и вообще студентов оказывалось на самих профессоров, ибо от университетской молодежи и их приверженцев выходили одобрения и порицания ученых рассуждений посредством рукоплескания и шиканья" (ЦГАОР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, ед. хр. 230, ч. 1" л. 2 об.).)

^** (Упоминая о мерах предосторожности, Долгоруков имел в виду действия Головнина. Министр народного просвещения не разрешил читать публичные лекции Н. Чернышевскому, П. Лаврову, В. Берви и И. Сеченову, не преподававшим в университете (см.: Л. Ф. Пантелеев. Воспоминания, стр. 260-261; В. Е. Чешихин-Ветринский. Н. Г. Чернышевский 1828-1889, П., 1923, стр. 1148-155).)

^* (Долгоруков имел в виду публичную демонстрацию, состоявшуюся 8 марта 1862 г. в здании Петербургской городской думы. После освобождения из крепости 6 декабря 1861 г. участников студенческого движения было решено организовать "вольный университет" - чтение публичных лекций. Министр народного просвещения А. В. Головнин и петербургский военный генерал-губернатор А. А. Суворов дали на это свое согласие. Однако неожиданная ссылка в Ветлугу профессора П. В. Павлова за речь, произнесенную 2 марта 1862 г. в доме Руадзе в честь тысячелетия России, вызвала бурю негодования со стороны студентов и недовольство значительной части профессоров. Студенческий комитет, руководивший чтением публичных лекций, поддержанный многими профессорами, постановил в знак протеста прекратить чтение лекции. Некоторые профессора, и в том числе Н. И. Костомаров, отказались подчиниться этому постановлению. Тогда студенты, собравшиеся 8 марта на лекцию Н, И. Костомарова, устроили ему шумную обструкцию. По свидетельству П. Л. Лаврова, "движение против Костомарова ... происходило с согласия Чернышевского под его влиянием" ("Литературное наследство", тт. 7-8, стр. 115). 9 марта последовало официальное запрещение А. В. Головниным публичных лекций. "Думская история" была причиной резкой полемики между Чернышевским и А. В. Эвальдом. Последний выступил в начале апреля 1862 г в "С.- Петербургских ведомостях" со статьей "Учиться или не учиться?" в которой всю вину за закрытие университета и прекращение публичных лекций свалил на студентов. В защиту студентов Чернышевский написал статью "Научились ли?", увидевшую свет 16 мая 1862 г. в № 4 "Современника". Статья эта имела широкий резонанс не только в Петербурге и Москве, но и на периферии. А. Н. Пасхалова-Мордовцева, землячка Чернышевского, хорошо знавшая его еще по Саратову и явно не симпатизировавшая ему, писала 29 июня 1862 г. И. Аксакову: "В обществе здешних прогрессистов огромный фурор произвела статья Чернышевского "Научились ли?" Только и толков, что о ней, да вот теперь о запрещении сокровищниц <"Современника" и "Русского слова".- И. П.>, из которых они черпают свою мудрость. Мне удалось крошечку поколебать веру единого от малых сих - в их учителе: очень буду рада, если у него хоть одним учеником будет меньше". (ИРЛИ, ф. 3, оп. 4, ед. хр. 400, л. 6 об.) Статья "Научились ли?" была последним печатным выступлением Чернышевского до его ареста.)

Подобные рассуждения при многочисленной публике более чем неуместны; они опасны и не могут быть названы иначе, как революционною пропагандою демагогов^*.

^* (Эти строки отчеркнуты Александром II с пометкой: "к несчастию, совершенно справедливо!")

Хотя наружный порядок на лекциях в продолжение двух месяцев и не был нарушаем, но тем не менее должно заметить, что студентское на оных распоряжение было неправильно, и что студенты в собраниях, совершенно чуждых университетскому характеру, не должны были представлять особой корпорации. Здесь нельзя также не припомнить, что и на варшавских улицах, при торжественной погребальной церемонии, порядок был сохраняем учениками; но спрашивается: рациональна ли и безопасна ли подобная передача полицейской власти в руки школьной молодежи? Конечно, нет, особенно в эпоху политического раздражения. В отношении к лекциям вред подобной меры доказывается тем, что происходило на вечере 2 марта, данном обществом для пособия нуждающимся литераторам и ученым. На этом вечере предосудительные выражения в речи профессора Павлова "О тысячелетии России" произвели со стороны студентской партии неистовство и беспорядки; а в Думе она же вытеснила с кафедры профессора Костомарова и освистала его за то, что он хотел продолжать свои чтения, несмотря на отказ прочих профессоров, отказ, вынужденный депутатами - студентами после арестования Павлова и удаления его из столицы. При сих беспорядках, по вышеобъясненной причине, ^**полиции не было ^*. Между тем в Думе они 8 марта могли бы иметь важные последствия, предупрежденные только прибытием вызванного туда в скорости, чрез членов Думы, градского головы 72, которому удалось удалить из залы столпившуюся в ней, с зажженными сигарами, шайку дерзких крикунов.

^* (Эта фраза подчеркнута Александром II и написано: "причина эта не оправдывает отсутствие полиции...")

^** (Городским головой Петербурга в то время был Н. И. Погребов. Подробное описание "Думской истории" см. в воспоминаниях Л. Ф. Пантелеева (стр. 258-271).)

Произведенные при этих случаях шум и буйство усилили? раздражение и смелость партии, противодействующей правительству. Павлов выставлен ею перед обществом как невинный мученик за правду; ссылку его в Ветлугу признали мерою несправедливою и произвольною, вместе с тем, как выше оказано, решено было прекращение всех публичных лекций. Профессоры обратились с прошением к управляющему министерством народного просвещения и ходатайствовали в резких выражениях о возвращении Павлова и освобождении его от всякого преследования, дабы тем удовлетворить нравственное чувство оскорбленного общества. При сем подписавшие прошение, вероятно, не захотели вспомнить, что в минувшем году литераторы предлагали свое ручательство и за невинность арестованного Михайлова, который, несмотря на изобличение его в преступлении государственном, по-видимому, и ныне еще близок их сердцу, ибо доход с литературного вечера 2 марта, простиравшийся до 2400 руб., предназначался, по дошедшим сведениям, в пользу его, Михайлова. Сверх сего возник проект о поднесении насчет возвращения Павлова адреса^* вашему величеству, для которого собирались многочисленные подписки, и в то же время стали распространять по домам столицы печатные безыменные воззвания возмутительного содержания. Между тем ссылка Павлова последовала не без основания, а по высочайшему повелению и согласно с прибавлением к 62 статье Уложения о наказаниях^**.

^* (Рукой Суворова написано: "Не говорите об адресах - я их запретил, их не было...")

^** (В черновике после этих слов было написано: "При удалении Павлова генерал-адъютант князь Суворов во внимание к уверению его в невиновности своей предоставил ему прислать из Ветлуги свои оправдания на письме. Подписавшие вышеозначенное коллективное прошение и подлежавшие за содержание оного отдаче под суд остались без наказания, и статс-секретарь Головнин признал полезным ограничиться объявлением им отказа. Наконец для предложенного адреса на высочайшее имя собирались подписки с ведома председателя общества для пособия литераторам кн. Щербатова, который, не решаясь отказать в своем содействии, прибегнул к ловкости, чтобы остановить исполнение замысла" (л. 6). Подробнее о деле П. В. Павлова см.: М. К. Лемке. Очерки освободительного движения шестидесятых годов. СПб., 1908.)

Вредное учение, о коем упомянуто выше и которое не ограничивается одною здешнею столицею, произвело, к прискорбию, грустные плоды^*. Чрез зараженных оным студентов, поступающих в учители низших заведений, в домашние. наставники и в разные другие должности, оно более и более распространяется по всей империи. Следующие обнаружившиеся уже случаи служат тому подтверждением:

^* (В черновике после этих слов было написано: "Такое учение, направленное не только противу государства, но и противу церкви и всего здания гражданской жизни, было главным основанием волнений и беспорядков, предшествовавших закрытию в минувшем году университетов" (л. боб.).)

В Перми открыто в начале сего года существование кружка из бывших семинаристов, исключенных из университетов Казанского и Харьковского студентов и из лиц разного звания, с целью распространять возмутительные идеи и воззвания. Затем обнаружилась близкая связь пермского кружка с такими же подобными в Казани, и хотя участие в сем последнем обвиненных в том некоторых казанских профессоров ясно не доказано, но тем не менее подтвердилось, что они служили проводниками в своих аудиториях начал западного либерализма. Оказались также следы сношений пермско-казанского кружка с разными лицами в Харькове, в столицах и с австрийскими славянами^*. Почти в то же время задержаны были в Пермской губернии в Соликамском уезде и на заводах Нысвинском и Чермозском несколько уволенных на праздник рождества христова из пермской духовной семинарии воспитанников, которые распространяли там революционные мысли, склоняя к разрушению настоящего порядка вещей и подкрепляя свои слова статьею Герцена "Пора"^** и воззванием Михайлова "К молодому поколению". Следствие ведет к заключению, что они заразились в пермской семинарии, особенно от учителя Моригеровского, одного из главных руководителей пермского кружка, и что они получали запрещенные книги из библиотеки, заведенной в Перми чиновником особых поручений при военном губернаторе Иконниковым, бывшим семинаристом. Вскоре после того подвергнуты были аресту и следствию в Нижегородской губернии бывшие студенты Казанского университета Курбаковский и Блудоров, замеченные в неуместных внушениях ученикам сергачского уездного училища, где они состояли учителями. Бумаги Курбановского обнаружили ненависть его к верховной власти и ложное сочувствие к "несчастным детям, будущим страдальцам рабства". Показание сего 20-летнего юноши изливает яркий свет на пагубное направление духа наших высших учебных заведений. Он объявил, что ,к выражениям, им употребленным в одном письме к товарищу против высшей власти, побудили его хаотический наплыв революционных идей, льющихся с кафедр казанских профессоров, отрицание авторитетов в журналах и товарищество студентов; что университет указал ему только на одно зло, на один источник угнетения - императора, а студентское общество отуманило его голову убаюкивающим убеждением, что молодое поколение призвано и что за ним исключительно состоит право вести Россию по пути прогресса^***. Первым же препятствием оного, по логике студентов и профессоров, есть монархическое неограниченное правление, которое образовалось против склонности народа к демократической республике и при котором держится вредное кастовое, сословное разделение, рождающее неравенство прав^****.

^* (Первые сведения о тайных кружках в Казани, Перми и ряде других городов сообщил поручик Пушкарев, состоявший под судом при II отдельном корпусе внутренней стражи за злоупотребления по службе. Во всеподданнейшем рапорте Пушкарев писал 5 декабря 1861 года: "Находясь в городе Казани по службе, я попал в общество заговорщиков против вашего императорского величества. Цель этого общества в настоящее время, чтоб постепенно возмущать народ различными возмутительными воззваниями, а в 1863 году, когда будет объявлена свобода крестьянам или когда восстанет Царство Польское (по их мнению, что там восстание может быть летом 1862 г.), то возмутить весь народ, и если нужно будет, то повторить во многих главных городах России ночь св. Варфоломея.

Узнав от Пушкарева о существовании "Кружк-а вольнодумцев" в Перми, имевшего связи с Казанью, Мезенцов сообщил об этом немедленно Долгорукову. Почти одновременно с его письмом по этому поводу в III отделение поступил донос о том же рядового пермского батальона стражи Семена Кулышева, которым началось следствие по делу о публичной библиотеке А. Иконникова в Перми и о распространении в губернии революционных воззваний. Начальник штаба корпуса жандармов генерал А. Потапов придал этим сигналам самое серьезное значение. 12 февраля 1862 г. он телеграфировал Мезенцову: "Поезжайте в Пермь, рассмотрите дела; воззваний и библиотеки Иконникова" (ЦГАОР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, 1862,.ед. хр. 96, л. 4). 3 марта 1862 г. Мезенцов представил подробный отчет на основании собранных им сведений о революционном кружке в Перми в заключение которого сообщал: "Кружок этот, изолированный в Перми не имел бы никакого значения, но, разошедшись по разным городам империи, может со временем приобрести более важности" (ЦГАОР, ф. 109, 1 эксп. оп. 5, 1862, ед. хр. 67, л. 33 об.). Потапов не согласился с этим выводом Мезенцова. "Мнение его <Мезендова.- И. П.>, что подобное злоумышленное общество (каким представляется этот кружок, если вышеизложенные сведения верны) не имело бы никакого значения в Перми, тем более кажется ошибочным,- писал Потапов,- что он же в начале своего донесения говорит, что одним открытием библиотеки Иконникова начался уже новый период Пермской жизни, бывшей до того времени в полном затишье" (там же, л. 36). О кружках и организациях в Поволжье и на Урале в 1859 -1863 гг. см.: Ф. С. Горовой. Революционно-демократическое движение в Пермской губернии в 60-х годах XIX в. Пермь., 1952; Я. И. Хотяков. Нелегальная работа библиотеки А. И. Иконникова (1859-1862).- "Советская библиография", 1952, вып. 2 (33); Г. И. Ионова. Революционная агитация среди рабочих в начале 1860-х годов.- Сб. "Революционная ситуация в России в 1859-1861 гг.". М., 1960; Е. Г. Бушканец. Ученики Н. Г. Чернышевского по гимназии в освободительном движении второй половины 1850-х - начала 1860-х годов. Казань, 1963; Г. Н. Вульфсон. Из истории разночинно-демократического движения в Поволжье и на Урале. Казань, И963; Г. Н. Вульфсон, Н. С. Шпиле а. А. И. Герцен и пробуждение разночинцев.- В кн.: "А. И. Герцен, Н. П. Огарев и общественное движение в Поволжье и на Урале". Казань, 1964; Я. И. Линков. Революционная борьба А. И. Герцена и Н. П. Огарева и "Земля и воля" 1860-х годов. М., 1964; Г. Н. Вульфсон. Использование разночинцами-демократами легальных возможностей для революционной работы.- Сб. "Из истории Татарии". Казань, 1965.)

^** (Эти сведения были получены в III отделении от штаб-офицера корпуса жандармов в Перми полковника Комарова, который 14 января 1862 г. доносил, что воспитанник пермской духовной семинарии Илья Пономарев "вздумал распространять революционные идеи в селе Чермозском Соликамского уезда, куда он уехал к родителям на каникулы, и читал крестьянам прокламацию "Пора", изданную Герценом в Лондоне" (ЦГАОР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, 1862, ед. хр. 67, л. 1). Кроме того, при обыске у Ильи Пономарева нашли прокламацию "К молодому поколению". Революционной пропагандой на Нытвинском заводе собирался заниматься семинарист Констанский. У него также отобрали экземпляр прокламации "Пора", который он, по его словам, получил от помощника библиотекаря А. Иконникова Василия Тихомирова. У Констанского в бумагах оказался также текст речи Щапова о Бездненском злодеянии, а у Тихомирова "Письма об изучении природы" Герцена из "Отечественных записок". Примерно то же самое повторил в своем донесении от 31 января 1862 г. Мезенцов, ссылаясь дополнительно на письмо студента Казанского университета Алексея Хитрова, бывшего пермского семинариста, к Пушкареву. В этом случае оба информатора III отделения допускали ошибку, приписывая Герцену авторство прокламации "Пора", которая принадлежала перу кого-то из местных пропагандистов. Впервые опубликована Ф. С. Горовым ("Ученые записки" Пермского университета им. А. М. Горького, том 10, вып. 3, Пермь, 1952, стр. 138-143). Из текста прокламации "Пора" явствует, что к декабрю 1861 г. пермским кружком были выпущены три воззвания под таким названием, из которых два не обнаружены.)

^*** (О суде над Н. Н. Блудоровым и А. Н. Курбаковским см.: "Политические процессы 60-х годов". Под ред. Б. П. Козьмина. М., 1923.)

^**** (В черновике было: "Кроме приведенных примеров умственного развращения и увлечения молодежи, следует упомянуть здесь еще об одном необыкновенном в сем отношении явлении, то есть о поручике Бейдемане, который по окончании курса в Константиновском военном училище скрылся за границу и, быв при возвращении из Швеции арестован в Финляндии, объявил добровольно и хладнокровно о замысле своем посягнуть на цареубийство, дабы произвесть переворот в России, возбудив общее восстание крестьян против землевладельцев.

Перед ужасным замыслом Бейдемана, составляющим верх человеческого исступления, бледнеют даже преступления распространителей в минувшем году возмутительных воззваний: "К молодому поколению" и "Великорусе", хотя эти преступления, быв не только задуманы, но и приведены в исполнение, произвели действительный вред и возбудили подражания, как видно по неоднократному с того времени появлению новых воззваний, из коих последнее появилось даже в императорском дворце в ночь на светлое христово воскресение". Выделенные нами курсивом слова были зачеркнуты, и вместо них Потапов написал: "К офицерам" и "Земская дума" были распространяемы с необычайной смелостью и даже в императорских театрах". О М. С. Бейдемане см.: П. Е. Щегол ев. Таинственный узник.- В его кн. "Алексеевский равелин". М, 1929; Герцен, т. XVIII. стр. 401, 649.)

Между тем, как превратное учение с кафедры распространяет яд в молодых сердцах учащегося поколения, с другой стороны, столь же пагубно действует на оное и на всю массу читающей публики журналистика. Она сделалась в России, по примеру Западной Европы, сильным и опасным орудием в руках быстро размножающегося класса мелких, отчасти даровитых писателей-преобразователей, которые ищут себе славы и выгод чрез наполнение периодических изданий статьями в духе ложного патриотизма и прогресса, противном правительству, престолу и законному порядку. Ловко выраженные в этих статьях революционные мысли отчасти ускользают от внимания цензуры, отчасти же не подходят прямо под ее правила запрещения, а настоящий обильный наплыв оных, подобно прорывающемуся потоку, одолел уже всеми плотинами, его сдерживавшими. Даже самые строгие ценсора поставлены в затруднительное положение перед обществом, зараженным распространяемыми идеями либерализма и карающем стеснение печати своим негодованием и презрением.

Из редакторов издаваемых в здешней столице наиболее либеральных журналов (Современника, Русского слова, Русского мира, Века, Морского сборника, Экономиста, Искры и других)^* и сотрудников их, литераторов и педагогов, возникло незаметным образом русское литературное общество, которое, желая иметь ежедневные сходки, основало в минувшем году Шах-клуб. Некоторые члены сего клуба, как-то: Чернышевский, Гиероглифов, Благосветлов, Некрасов, Утин, Спасович, Костомаров и другие - скрытною политическою деятельностью и обширными сношениями своими возбуждают подозрение в неблагонамеренности. Главный предмет рассуждений их в клубе составляют необходимост