94. Шарль де Мазад Россия при императоре Александре II

(Статья известного французского писателя-публициста, популярного политического обозревателя и литературного критика Шарля де Мазада (1821-1893) была опубликована 15 января 1862 г. во втором номере журнала "Revue dex Deux Mondes" (стр. 257-295). На русском языке печатается впервые (в переводе В. А. Слободчикова).

Герцен в примечании к статье "Мясо освобождения" писал о сочинении Мазада: "В серьезных периодических изданиях бывают замечательные статьи о России. Не далее как во 2 январской книжке "Revue des deux Mondes" помещена очень интересная статья Charles de Mazade "La Russie sous le regne dAlexandre II". Мы поговорим об ней в одном из следующих номеров" (Герцен, т. XVI, стр. 25-26). Особо о сочинении Мазада "Россия при императоре Александре II" Герцен не написал. Но после появления в печати 1 апреля 1866 г. третьей статьи Мазада, посвященной России и польскому восстанию, Герцен дал обобщенную характеристику всех его работ. Отмечая, что они написаны "искусным пером", Герцен подчеркивал хорошую осведомленность автора, достоверность источников, которыми он пользуется, отсутствие предвзятого мнения. Но Герцена не удовлетворяло то, что в основном статьи Мазада касаются поверхностных явлений. "Полные интереса страницы г. Мазада,- пишет Герцен,- напоминают нам солидные труды д-ра Рейе о накожных болезнях. Г-н Мазад также не заглядывает глубже эпидермы; но превосходно описывая поверхностные сыпи и язвы, он невольно заставляет нас задумываться о внутренних силах, которые так бурно действуют в крови, ныне лихорадочно возбужденной и столь спокойной двадцать лет тому назад... Со времени появления его первой статьи автор великолепно понял, что лед тронулся, что внутри империи происходит брожение". Герцен упрекал Мазада за то, что, "обладая таким талантом и умом", он в некоторых случаях "принимает на веру предвзятые мнения людей, враждебных русскому движению, и в особенности мнения крепостников" (Герцен, т. XX, ч. 1; стр. 309-310). И однако при всех недочетах статья Шарля де Мазада представляет собой замечательное публицистическое произведение по истории общественного движения в России конца 50 - начала 60-х гг. XIX в., неизвестное до сих пор широким кругам исследователей.)

Россия в течение долгого времени была великой неизвестной страной, внешне цивилизованной и европейской, но внутренне замкнутой и полной тайн. В нее проникали с трудом и, проникнув, оказывались лицом к лицу или с официальным миражом или с огромной и туманной массой, которую в ее необъятности невозможно было охватить взглядом; из этой обширной и столь сурово оберегаемой державы ничто не выходило, ничто не проглядывало, разве только временами, может быть, доносился отдаленный гул, терявшийся и искажавшийся в атмосфере Запада. Российская империя представлялась силой, скованной неограниченным самодержавием, бьющейся в самой себе, в глубинах своих таящей загадку и время от времени угрожающей Западу тяжестью семидесяти миллионов человек, покорных замыслу великого честолюбия. Тридцать лет правления императора Николая в высшей мере способствовали приведению России в положение нации, исковерканной раболепством, молчанием и покорным фанатизмом. И тем не менее, разве Россию не захлестывает сейчас всеобщее волнение нового разума, повсеместно разрушающее старые крепости, которым уже ничего не остается, как только вступать в последний бой? Суть того, чего мы обычно не знаем доподлинно или знаем только смутно и неполно, суть того, что временами удавалось рассмотреть сквозь нескладность русской политики в делах Польши, заключается на самом деле в том, что империя царей в последние годы сама подходит к одной из тех граней, которые, конечно, еще не есть революция, но которая, если вовремя не осмотреться, явится ее преддверием, где народ и правительство встанут лицом к лицу: один - стряхивая свое бездействие, а другое - в растерянности чувствуя, как тает сила исчерпавшей себя системы, и не зная, что же делать - сопротивляться или уступить. Таково подлинное состояние России под покровом, еще скрывающим ее от глаз Европы.

Я не посмел бы необдуманно заговорить о таком странном, таком сложном, но таком естественно сложившемся положении вещей для того только, чтобы привлечь внимание просто тех, кто мыслит, и тех, кому в политических соображениях необходимо учитывать роль этой северной силы, но русские сами уже не боятся срывать покрывало: они говорят в России и вне ее пределов, вокруг императора Александра II и в самых отдаленных губерниях империи, и от этого возбуждение, которое от того, что оно еще отдаленно и загадочно, не становится менее реальным, и за которым внимательным взглядом следят самые прозорливые, умы, находящиеся в центре этого положения,- от этого возбуждения, утверждаю я, создается удивительное и неожиданное впечатление: Россия сегодняшнего дня поистине не лишена сходства с Францией в канун 1789 года в правление Людовика XVI, в тот исключительный момент, о котором один честный и искренний ум написал книгу, целью которой было указать средства, при помощи которых еще можно было бы избежать революции.

Что же, в действительности, общего в теперешней России и в прошлой Франции? Абсолютная монархия, опороченная как в своей основе, так я в системе управления, уже обессиленная в глазах всех классов нации; пышное расточительство в соединении с фактическим финансовым бессилием и потерей кредита; нерешительное правительство, с одной стороны, под давлением общественного мнения, убежденное в необходимости некоторых реформ, но, с другой стороны, вдруг останавливающееся и аннулирующее уже сделанные им уступки; монарх, желающий блага, но колеблющийся в отношении средств его достижения и связанный традициями самодержавия, от которых он не может отречься и которые он не в силах осуществлять; придворные интриги приверженцев старого режима, парализующие всякое либеральное поползновение и порой удаляющие людей, воодушевленных прекрасными намерениями; полуразорившаяся знать, часть которой, в особенности молодежь, стремится завоевать положение силой новых идей, подобно Лафайету и Ноайли во Франции до 1789 года, в то время, как другая - безудержно предана старым порядкам; третье сословие,- если только можно употребить это слово для России,- движимое глубокой ненавистью к аристократии и привилегиям; глухая оппозиция всего общества, проявляющаяся в разных формах, в общем духе недовольства, даже в песнях, бичующих власть и ее носителей; литература, полная соков, жара и намеков, проводник и опора противодействия; политические памфлеты, издаваемые за границей, как некогда для Франции печатались швейцарские, голландские и английские брошюры; почти повсеместный дух скептицизма в вопросах религии; откупщики, проникающиеся либеральными мыслями и покровительствующие литераторам; народные массы, наконец, призванные к освобождению и требующие уже значительно большего, чем им предоставляется; повсюду неувязки, везде отсутствие руководства. Вот некоторые из черт того исключительного положения, которое почти стихийно создалось после режима безмолвных оков, введенного императором Николаем, и которое за несколько лет стремительно приобрело такой размах, что человек, видавший Россию во время прошлого царствования, с трудом узнал бы ее теперь. Что удивительного в этом современном развитии народов, так это в какой-то мере цивилизаторская и освободительная роль войны. Итальянская война создала для Австрии отрадную и неотложную необходимость конституционных преобразований в качестве утешительных наград за поражение. Восточная война, совпавшая с переменой монарха, была для России толчком того неожиданного движения, которое мы наблюдаем теперь, и пробудила новое государство путем расстройства политической системы, уязвленной одновременно в ее внутренних силах и в полете ее честолюбия и пораженной в самом ее высокомерном, в самом гнетущем ее выражении - в личности самого царя Николая.

С какой бы стороны ни рассматривать это движение, вот уже в течение нескольких лет глухо волнующее Россию, это, по существу говоря, начало новой эры, уже имеющее свои характерные черты, свои принципы борьбы, свои глубинные трудности. Прелюдией к этой новой эре явилась смерть императора Николая 2 марта 1855 года; Парижский мир 30 марта 1856 года был ее решительным часом. С этого дня в России обнаружилась интересная перемена; началось движение. Трудно было бы, поистине, понять эту перемену, если не вспомнить, чем была Россия еще в канун того дня, когда обстоятельства поставили правительство царя и русскую нацию в столь новые условия. Столкнувшись с преждевременной попыткой либерализма в самый день своего восшествия на престол 26-го декабря 1825 года и с тех пор непрерывно обуреваемый злосчастным воспоминанием, император Николай в течение тридцати лет преследовал как мятеж всякое стремление к реформам, всякое инакомыслие и соединял в своих руках все пружины чудовищного единодержавия. Он был на троне после Петра Великого самым явным и, можно сказать, самым крайним олицетворением царизма, этой странной смеси азиатчины с немецким бюрократизмом. Тяжелым орудием прошлого царствования было III отделение личной канцелярии императора, это страшное отделение политической полиции, состоявшее из жандармов и в течение долгого времени руководимое самым видным при-

ближенным царя - графом Орловым. Может быть, еще никогда человек <Николай I.- Ред.> не вызывал такого страха, не заставлял все склоняться перед собой, и было, действительно что-то магическое в абсолютной власти этой монаршей личности, располагавшей жизнью, богатством, самими мыслями своего народа. С устрашающей убежденностью император Николай делал все возможное для того, чтобы отвернуть русских от потока европейских идей, помешать им получать либеральное образование в университетах и участвовать посредством литературы и прессы в брожении умов. Перед цензурой в его правление стояли не только политические задачи - она блюла некую официальную мораль и вникала в самые ничтожные детали. Однажды на страницах газеты, в которой говорилось о Людовике XV и о мадам дю Барри, цензор превратил короля Франции в маркиза и отправил мадам дю Барри замаливать свои грехи в монастырь.

Своеобразно соединяя рассудительность начальника с порывистостью, более того,- с самоослеплением, император Николай порой возмущался продажностью и взяточничеством, которые он чувствовал вокруг себя, но он не видел, что взяточничество и продажность были следствием, наказанием того строя, который он беспощадно отстаивал; он считал себя защитником системы законности, высоких общественных традиций и не видел, что сам порождал вокруг себя бесплодное раболепство, доходившее до того, что во время последней войны ему не осмеливались сообщать тягостные для его самолюбия новости, "дабы,- как говорили,- не огорчать его", а на самом деле, чтобы не подвергать себя его гневу. Вплоть до кризиса Восточной войны моральное состояние России было поистине ужасным. Должность, орден, улыбка императора были предельной мечтой каждого русского человека. В безудержной вольности нравов старалась забыть аристократия свое порабощение; родители уже не посылали детей в университеты, боясь как бы они не прониклись вольнолюбивыми мыслями, которые могли привести их в Сибирь или навлечь другие несчастья: их отправляли в армию, в кадетские корпуса. А для этого приходилось выслуживаться перед каким-нибудь вельможей, обожавшим парады и любившим покрасоваться на военных учениях.

Среди такого общества насчитывалась только горсточка свободолюбивых умов, смотревших в будущее, тщательно лавировавших среди шпионов и всегда чувствовавших себя под угрозой доноса за малейшее слово, за запретную книгу. Среди них - несколько университетских профессоров, литераторы и совсем небольшое число молодых людей из дворянства. Основным местопребыванием этой неуловимой кучки была Москва - подальше от глаз хозяина. Москва поистине подлинный очаг русской жизни. Именно здесь живут семьи, более или менее независимые и не стремящиеся к должностям,- родовая аристократия; именно отсюда вышло большинство знаменитых русских писателей, и именно здесь прочно сохранились национальные стремления, наиболее враждебные немецкой бюрократии. В особенности до реакции 1848 года Москва была подозрительным лагерем если еще не широкого либерализма, то, по крайней мере, оппозиции. Поэтому-то император Николай и не любил Москвы; он редко бывал там, он предпочитал Санкт-Петербург, этот город, лучше всего представлявший систему германского абсолютизма, пересаженного на русскую почву, город мрачной роскоши, ледяной стройности, с чиста официальным лицом, где - непрерывные маневры, мундиры,, ливреи, экипажи и, по существу, ничего подлинно свойственного русской жизни: "Город пышный, город бедный,- писал Пушкин,- дух неволи, стройный вид, свод небес зелено-бледный, скука, холод и гранит!"^*. А помните ли вы описание, которое дает Петербургу Мицкевич в "Дедах"? "А кто столицу русскую воздвиг,- говорил он,- и славянин, в воинственном напоре, зачем в пределы чуждые проник, где жил чухонец, где царило море? Не зреет хлеб на той земле сырой, здесь ветер, мгла и слякоть постоянно, и небо шлет лишь холод или зной, неверное, как дикий нрав тирана. Не люди, нет, то царь среди болот стал и сказал: "Тут строиться мы будем!" И заложил империи оплот, себе столицу, но не город людям"^**.

^* (Цитата из стихотворения "Город пышный, город бедный..." А. С. Пушкин. Собр. соч. в 10 томах, т. III. М - Л., Изд. АН СССР, 1950, стр. 77.)

^** (Цитата из отрывка под названием "Петербург", входящего в третью часть поэмы Мицкевича "Деды". А. Мицкевич. Избранные произведения, т. II. М., 1955, стр. 246.)

Любопытным фактом в истории России является разница в роли и характере этих двух городов, представляющих два столь различных духа; один - теснейшим образом слит с русской национальной жизнью, другой - огромная и суровая выдумка той системы, последним и могущественным олицетворением которой был император Николай.

Император Николай не видел, что, когда он после тридцатилетнего правления выступал на борьбу против Франции и Англии, объединенных под общим знаменем, он рисковал в этой страшной игре не только замыслами великого внешнего честолюбия, престижем своего могущества перед лицом всего света, но также и целой системой своего внутреннего владычества. Чтобы сохранить свое положение нетронутым,- может быть, даже более сильным после такого испытания,- он должен был из столкновения выйти обязательно победителем, и мечта эта была, конечно, горделивой - мечта о торжестве над Францией и Англией, собиравших постепенно в свой лагерь все другие державы Европы. Поражение означало бы в такой же мере провал его внутренней политики, как и его оружия, и система его потеряла бы тот авторитет, с помощью которого он сдерживал Россию. Поэтому разбросанные по империи либерально настроенные русские ожили в своих надеждах, видя, как вспыхивает война, последствия которой они предчувствовали; принимая все в расчет, они не могли не симпатизировать европейскому делу; в то же время самые исступленные сторонники императора Николая, наоборот, испытывали некоторую тревогу, которую они поначалу пытались прикрыть бахвальством против западных держав. По мере того как развертывалась борьба, такое положение становилось все очевиднее. Случилось то, что должно было случиться: русские либералы, хотя и страдая в своих патриотических чувствах, не могли удержаться, чтобы тайно не приветствовать каждую победу союзников. Придворные, со своей стороны, стали терять уверенный тон и уже не куражились насчет Франции и Англии; они еще не шептали вслух - они бы этого не посмели,- но они уже чувствовали растерянность, и, когда 2-го марта 1855 года умер император Николай, это было, надо прямо сказать, подлинным облегчением для всех. Никогда еще смерть человека не была так похожа на спасение. Сквозь официальную скорбь проглядывало тайное удовлетворение. Уже не только одни либералы позволяли себе порицать столь долго длившуюся политику, но и те, кто ничего не осмелились бы сказать при жизни императора Николая, после его смерти обрели и дар слова и независимость. Вчерашние льстецы становились самыми горькими хулителями, и было поистине забавно или скорей печально видеть, как сановники в орденах, приближенные покойного царя, не щадили слов по адресу владыки, перед которым они не смели раскрыть рта. Каждая победа союзнических армий умножала оппозицию. Все без труда соглашались, что порядки императора Николая являлись источником всех бед страны, и в конечном счете в эту эпоху в России падения Севастополя гораздо менее боялись, чем это обычно принято думать; уж не считая того, что воинская честь была спасена истинным героизмом сопротивления, в событии этом видели неизбежный конец войны и начало новой политики. Я не хочу сказать, что царский абсолютизм еще не имел крепких корней и не мог бы вновь сплотить своих смущенных сторонников, но в этот момент мир и либеральные реформы казались желанными и инстинктивно предчувствуемыми условиями правления, которое, в действительности, началось только с того дня, когда Парижский договор прекратил борьбу России и Запада. До этого времени, можно сказать, шла только ликвидация политики императора Николая.

Несомненно, новое царствование начиналось в трудных условиях с большими задачами и обязанностями, но впереди возникала возможность для разумного обновления черпать неизмеримую силу в благосклонной общественной поддержке. Новый государь, казалось, во многих отношениях отвечал новым условиям. Александр II был еще молод, ему едва исполнилось тридцать семь лет. Строгий и ревнивый режим воспитания, который император Николай ввел для того, чтобы держать цесаревича вдали от государственных дел, как, впрочем, и всех других членов семьи, казался верной гарантией, ибо, следовательно, ничто не привязывало нового императора к прошлому. По правде сказать, он был отдан на попечение воспитателю, недостаточно подходящему для того, чтобы развить в нем высокие и основательные политические способности. Наставником этим был генерал Назимов, нынешний губернатор Литвы, тот самый, кто еще совсем недавно ссылался на брак в Кане Галилейской^*, чтобы разогнать общества трезвости и позволить крестьянам дуреть от водки; несмотря на недостаток серьезной подготовки, новый император имел природный характер, существенно отличавшийся от характера своего отца: он был натурой более мягкой, хотя и более нервной и впечатлительной; его считали человеком доброго сердца и честных намерений. С самого начала правления он показывал, что чувствует поддержку народа. В день коронации он вдруг залился слезами, как бы ощутив всю ложившуюся на него тяжесть огромной ответственности. Будучи человеком мало склонным к смелым и решительным действиям, он, однако, имел душу, тронутую идеями добра. Стоило ему только захотеть, и он мог стать популярным, и в действительности он был популярным в отношении всего того, чего от него ждали. Со всех сторон ему высказывали симпатию, привязанность и доверие. Старались таким образом привлечь его на путь реформ и его самого уверить в его либеральности. Один остроумный русский человек сделал едкое, но справедливое замечание: "Если бы царь Николай,- сказал он,- запретил жителям столицы выходить на улицу, а Александр при своем восшествии на престол отменил этот запрет, все бы кричали со всех сторон: какой либеральный монарх!" Новый царь на самом деле сделал большее, чем позволил жителям столицы выходить на улицу. Император Николай ограничил число студентов в каждом университете тремястами; Александр II уничтожил этот запрет. Цена заграничного паспорта во время прошлого царствования порой достигала 500 рублей или 2000 франков, что было равносильно запрету выезда за границу; эта цена была значительно снижена. Император Николай не разрешал издание ни одной новой газеты; Александр дал многочисленные разрешения: он не только разрешил издавать новые газеты, но и сократил цензурные строгости, дошедшие до неслыханных размеров. Покойный царь не хотел даже слышать о помиловании высланных в Сибирь зачинщиков заговора 26 декабря 1825; коронование нового императора было отмечено амнистией, которая хотя и имела ограничения, но все же была благодеянием. Николай категорически отказывался привлекать частные компании для строительства железных дорог; он видел в этом нечто революционное; Александр предоставил одной французской компании концессию на русские железные дороги и, кроме того, разрешил создание ряда акционерных промышленных обществ, само существование которых внушало отвращение самодержавному инстинкту его предшественника. Наконец, одной из первых забот нового царя было раскрепощение крестьян, этот опасный вопрос, последнее слово в котором еще далеко не сказано, но все же несколько месяцев тому назад решение его было намечено царским манифестом. Все это придавало началу царствования налет либерализма, пробуждавшего чаяния русского народа, хотя и делалось это, главным образом, для повышения престижа царского правительства в глазах Европы. Как все хорошо помнят, петербургское правительство открыто претендовало на роль реформатора и либерала; и это настолько казалось правдоподобным, в особенности если говорить о политике князя Александра Горчакова, министра иностранных дел нового царя, что в течение долгого времени полагали, да и сейчас еще иногда полагают, что правительство царя целиком ушло в реформы, что оно находится во главе прогресса в России, что царь и окружающие его сановники значительно более либеральны, чем сам русский народ.

^* (По евангельскому преданию, Христос в Кане Галилейской превратил на брачном празднестве воду в вино.)

Какова же на самом деле действительность и до какой степени русское правительство, со своей стороны, вступило на тот путь, на который его толкало общественное мнение? Именно здесь, может быть, скрывается ключ теперешнего положения этой обширной империи. Было бы, в сущности говоря, просто своеобразной ловкостью и тактом высшего порядка представлять Россию страной, которая всецело занялась внутренними реформами и либерализмом сейчас же после войны, которая изнурила ее гораздо больше, чем это могли предполагать в Европе. Россия выходила из войны, доведенная до крайности в отношении людей и средств. Армия была или истреблена или дезорганизована. Страна была в таком удрученном и истощенном состоянии, что правительство сейчас же после Парижского трактата оказалось вынужденным приостановить набор новобранцев сначала на три года, а затем в силу необходимости не проводить набора вплоть, до сегодняшнего дня. Со стороны финансов на Россию давил достигший чудовищных размеров гнет кредитных билетов, которые до сего времени еще не оплачены и которые еще предстоит ликвидировать; бумажные знаки, выпущенные для временных нужд войны, оцениваются более чем в 700 миллионов: рублей. Я уже не говорю о неясности финансового руководства, об административных растратах, дошедших во время войны до такого положения, что в складах города Николаева император увидел мел вместо муки, или что покойники продолжали числиться в госпиталях на излечении. В связи с такими фактами несколько генералов было разжаловано в солдаты, но, впрочем, вскоре помилованы. Что могла в подобных условиях сделать Россия, сама чувствовавшая свою слабость? Ей оставалось только замкнуться временно и прикрыть свое вынужденное воздержание достойным покровом. Именно в этом суть знаменитого выражения князя Горчакова: "Россия собирается с силами"^* - блестящего выражения, напоминающего декларацию либерализма, но оно, по сути дела, было всего-навсего дипломатической фразой, ловко брошенной Западу, чтобы прикрыть бездеятельность внешней политики. В Европе по этому поводу могли ошибиться, но в России - нет.

^* (Слова из циркуляра министра иностранных дел России А. М. Горчакова от 21 августа 1866 г. русским дипломатическим представителям за границей.)

По правде говоря, в таком положении было больше замешательства, чем настоящего действия и обдуманных либеральных намерений. Александр II желал добра - в этом нельзя сомневаться,- но он был запутан в сетях мощной бюрократии, в хитросплетениях двора, инстинктивно враждебного всяким сдвигам, всякому прогрессу. По восшествии на престол он облегчил русскому обществу гнет некоторых из его самых тяжких оков, но в это же время он продолжал держать в своих комитетах людей, до мозга пропитанных духом прошлого царствования, полностью преданных порядкам царя Николая; с большим трудом и ценою огромных компенсаций он решил удалить двух из наиболее одиозных в глазах общественного мнения сановников - генерала Клейнмихеля, главнокомандующего путями сообщений и публичными зданиями, и генерала Бибикова, министра внутренних дел. К тому же следует сказать, что Александр II вовсе не был тем, что можно назвать либеральным монархом; его воспитывали в культе самодержавного всемогущества. Либералы, конституционалисты, радикалы, социалисты - все эти оттенки путаются в его представлении и принимают обобщенное наименование: красные. Меньше всего он понимает рациональную систему политического устройства, затрагивающую прерогативы абсолютной власти в том виде, в каком он ее принял. Еще совсем недавно министр финансов Княжевич, видя неограниченные расходы двора, отважился попросить царя соблаговолить хотя бы приблизительно определить потребности короны, чтобы раз и навсегда установить бюджетную сумму для их покрытия; царь рассердился, усматривая в этой просьбе какую-то попытку косвенного контроля, посягательство на его монаршую неограниченность, и потребовалось самого малого, чтобы Княжевич оказался не у дел. Когда пару лет тому назад созывались гу