|
48. Разбор литературной деятельности Чернышевского, составленный Всеволодом Костомаровым
(Опубликован впервые М. К. Лемке в книге "Политические процессы М. И. Михайлова, Д. И. Писарева и Н. Г. Чернышевского". СПб., 1907, без изменений в "Политических процессах", стр. 389-438.)
Подлинник обнаружить не удалось. "Разбор" представляет значительный интерес как теоретическое обоснование В. Костомаровым авторства Чернышевского прокламации "Барским крестьянам" и как развернутая характеристика революционно-пропагандистской деятельности Чернышевского.
I
Жизнь общества, как лица собирательного, подлежит тем же законам, по которым совершается и жизнь всякого человеческого индивидуума, отдельно взятого..
Таким образом, общество заявляет о своем существовании непрерывным движением вперед - жизнью, совершающейся воочию каждого.
Подобно отдельному человеку, общество имеет различные органы, совокупною деятельностью которых совершается жизненный процесс целого организма.
Подобно отдельному человеку, общество имеет высшие и низшие органы, руководящие и подчиненные; подобно отдельному человеку, функции одних органов могут совершаться правильно и приносить общую пользу целому организму в то время, как бывают поражены болезнями и неправильным отправлением своих функций или приводят весь организм в расстройство и причиняют ему смерть, или задерживают правильный ход жизни,- смотря по тому, какую они играют роль в экономии целого организма.
Если у общества поражены лучшие органы его организма, оно хиреет и начинает умирать. У общества, как и у отдельного человека, есть болезни, против которых нет исцеления.
Но если поражены такие органы, исцеление которых возможно, мы не должны запускать лечения, как бы ни ничтожно казалось нам с первого взгляда положение болезненного органа в общей экономии целого организма.
Медицина не признает никакой болезни ничтожною. Простой порез пальца может иметь исходом поражение целого организма и смерть.
Все зависит от того, чтоб захватить болезнь в самом ее начале. Но если вы пренебрегли порезом своего пальца, и у вас приключится Антонов огонь,- дайте отрезать свою руку, иначе смерть неизбежна.
II
Наш общественный организм находится именно в таком положении.
Язва, привитая к нам извне, готова войти в плоть и кровь нашу.
Болезнь запущена.
Пораженные органы исцелить уже нельзя. Их надо отсечь.
Иначе яд их привьется ко всему организму.
III
Цель настоящего мемуара есть исследование болезни, поразившей наше общественное тело.
IV
Болезнь эта есть два учения, привившиеся нашему обществу.
Материалистический фатализм,- учение которого направлено к полнейшему искоренению всех начал нравственности, религии и закона, и
Коммунизм, прямо направленный к ниспровержению всех начал семейного, общественного, и государственного устройства.
V
Эти две теории начинают входить в плоть и кровь нашего общества.
Но как же это случилось, что при таком (казалось бы) бдительном надзоре цензуры пропаганда этого учения могла взойти так далеко?
С другой стороны, почему пропаганда этих материалистических и коммунистических идей так глубоко запала в сердце нашего организма и так сочувственно встречена была лучшим большинством нашего общества?
Мы говорим "лучшим большинством нашего общества" и не думаем, чтобы употребленное нами выражение было неправильно. Как и в отдельном человеке, в экономии общественного организма совершается непрерывное обновление сил. Не велика еще радость, что старые наши соки не заражены; старое доживает свое время, и организм его выбросит. В жилы его войдет свежая, молодая кровь, и ею будет поддерживаться жизнь целого организма, пока и эти молодые соки не состарятся, не выкинутся и не заменятся новыми, свежими. Хороша ли же будет жизнь, когда здоровое старое уйдет, а новое молодое будет гнило?
VI
Итак, мы предложили себе два вопроса: 1. Опека цензуры у нас строга. Как же случилось, что при ее бдительном надзоре пропаганда вредных учений могла зайти так далеко?
Решение этого вопроса находится в тесной связи с решением второго:
2. Почему пропаганда нового учения так сочувственно встречена была лучшим большинством общества?
Связь между этими двумя вопросами мы покажем ниже. Теперь мы займемся пока только внешнею стороною первого.
VII
Первый шаг пропаганда сделала, прикрывшись маской науки: "Бунты иногда не удаются",- говорит Чернышевский*. "Есть другой, гораздо спокойнейший путь к разрешению общественных вопросов - путь ученого исследования"**.
* (В. Костомаров в этой формуле, приписываемой им Чернышевскому, передал суть рассуждения автора "Июльской монархии" о преждевременных революционных переворотах.)
** (Цитата из статьи Чернышевского "Июльская монархия" (Чернышевский, т. VII, стр. 152).)
С этою целью, т. е. для пропаганды "новых" идей путем научного исследования, и в "Современнике" был помещен ряд статей против Юркевича и других философов-идеалистов. В этих статьях защищался и косвенным образом пропагандировался материализм, доведенный, как мы увидим, до материалистического фатализма, т. е. до полного отрицания нравственности, религии и закона*.
* (Имелись в виду статьи Чернышевского "Непочтительность к авторитетам" и "Полемические красоты" (Чернышевский, т, VI).)
В то же время и в том же журнале Чернышевским напечатаны три "ученые" сочинения: 1) "Капитал и труд" ("Совр."" 1860, № 1), 2) перевод политической экономии Милля, с примечаниями и 3) "Июльская монархия" (ib.). Все эти статьи путем научного исследования проповедуют теорию социализма, доведенного автором до крайних результатов, т. е. коммунизма.
Это один путь.
Другой путь - надувательство цензуры. Об этой чрезвычайно удобной методе послушаем анонимного автора юмористической, но весьма серьезной статьи "Цензор впопыхах", помешенной в апрельской книжке "Совр." за 1862 г.*.
* (В тексте или при перепечатке его была допущена ошибка. Статья Салтыкова-Щедрина "Цензор впопыхах (Лесть в виде грубости)", подписанная одним из псевдонимов сатирика - Михаил Змиев-Младенцев, появилась в апрельской книжке "Современника" за 1863 г. Этот факт важен при решении вопроса о дате написания "Разбора".)
"Я давно уже помышляю,- говорит анонимный автор (или, если хотите, Щедрин, потому что статья, очевидно, написана им),- о возможности предъявить публике такое произведение человеческого слова, в котором грубость являлась бы в приятном сочетании с лестью, и которое в одно и то же время удовлетворяло бы требованиям современности и не противоречило намерениям начальства... Нет сомнения, что грубость в одиноком состоянии.- грубость абсолютная в государстве, пользующемся покровительством законов, невозможна, но, с другой стороны, неподлежит сомнению и то, что публика настоятельно требует, чтобы писатели грубили как можно сильнее. Посему задача писателя знаменитого обрисовывается сама собою. Он должен действовать, так сказать, двуутробно: одною утробою изливать яд и хулу, другою источать тонкую паутину лести. Я знаю, что и до меня некоторые отличнейшие писатели высказывали в этом смысле намерения, заслуживающие всякого поощрения, но считаю, что опыты их были не совсем удовлетворительны, ибо лесть действовала в них слишком исключительно и притом во всей своей наготе. Я же, напротив, думаю, что в литературном упражнении лесть должна быть распространена в виде тончайшего эфира..."
Дальше эта мысль развивается еще яснее: "Дело в том,- говорит автор,- что нынче "мальчишки" так писать изловчились, что сам черт их не разберет. Хвалят они, издеваются, сочувствуют или только так время проводят, определить это можно разве только посредством "ключа к таинствам природы". Мало того, что писать сами изловчились, но и цензуру к такому своему противоестественному слогу приучили и постепенно достигли, наконец, того, что вещи отлично благонамеренные, но написанные слогом размашистым, весьма часто не проходят, а вещи противоестественные, написанные слогом, так сказать, вывороченным наизнанку, проходят весьма благополучно". Тут автор делает такое примечание: "Значит, что всякое дело надо делать умеючи... и сверх того означает, не следует ли предоставить авторам свободу выражаться как им хочется?" И в самом деле, работа эта такая трудная, что в голове поставленного в тупик цензора зреет следующий "весьма полезный" проект:
"Для рассмотрения нигилистических сочинений определить цензора из нигилистов; разумеется, такого нигилиста, который понимал бы нигилистические диалоги, но в сущности был бы человеком благонамеренным. Посредством такой комбинации... всегда был бы под руками человек, который нигилистическую кабалистику мог бы читать a livre ouvert"*.
* (Без подготовки, с листа (фр.).)
Мы много находим намеков на эту методу и в серьезных статьях "Современника". Говоря о каком-нибудь предмете полусловами или с маскировкой ради обойдения цензуры, авторы этих статей часто обращаются к читателю с просьбой хорошенько вникать в их слова или в их образ мыслей. Так, напр., в статье "О распределении"* ("Соврем.", 1861, № 6), говоря о способе распределения и находя неудобным высказаться о том, "который способ лучше сам по себе", Чернышевский замечает: "читателю, сколько-нибудь вникающему в наш образ мыслей, должно быть это понятно". Иногда это вразумление читателя делается еще проще: автор, восхваляя какое-нибудь учреждение, напрямки говорит, что слова его следует понимать в обратном смысле, и если он говорит не то, что надо, так это только потому, что за "инаковый" образ мыслей его могут представить к суду для наказания.
* (Имелось в виду сочинение Чернышевского "Очерки из политической экономии (по Миллю)" (Чернышевский, т. IX, стр. 337-725).)
Возьмем, например, перевод Милля. Первые две главы 2-й книги трактуют о системах экономического устройства, основанных на коммунизме и на уничтожении частной собственности. Чернышевский совершенно справедливо предполагает, что читатель ждет от него изложения этих систем и доказательства их полезности. "Как бы не так! держи карман!" - восклицает Чернышевский,- "неужели, читатель, вы до сих пор так наивны, что думаете, будто мы (я говорю, собственно, про себя, про других не знаю), будто мы поступаем как следует поступать (т. е. станем доказывать полезность коммунизма). Например, будто мы пишем, о чем следует писать? Никогда! Да, с гордостью могу сказать я о себе, что никогда не отступал до сих пор от правила: пиши не о том, о чем следует,, да и о том, о чем почти что не стоит писать, пиши не так, как следует" ("Совр." 1861, № 6, стр. 479). Кончая свою статью, Чернышевский опять-таки предполагает, что читатель заметит в ней один важный пробел: именно, что Милль ни слова не говорит об общинном землепользовании у нас, а русский переводчик не пополнил этого натурального пропуска. "Что ж делать!" - оправдывается Чернышевский,- "будто уж всегда действуешь натурально: иной раз поступаешь так, что сам пожимаешь плечами. Отложим этот предмет до другого случая..." (ibid. стр. 547). Когда этот другой случай представится, Чернышевский обещает уж откровенно высказать свое мнение об общем принципе нормы хозяйства, требуемого теорией) коммунизма, в противоположность (говорит он) "принятому нами правилу не говорить о том, о чем должно: но ведь человек не ангел, погрешает иногда против правил самых хороших и самых любимых" (ibid., стр. 518). "Но на этот раз (продолжает автор) мы по своему правилу отказались от той формы распределения, которая происходит из хорошего расчета и о которой по всем соображениям здравого смысла следовало бы нам теперь говорить" (ibid., стр. 519). Что же заставляет Чернышевского умалчивать о той теории, которую он считает расчетливо - хорошею? "Я уважаю законы",- отвечает Чернышевский. Стало быть теория, от изложения которой поневоле отказывается Чернышевский, противна основаниям нашего законодательства?
Ну, конечно.
Какое, подумаешь, трогательное уважение к закону! Вот уж чего никак-то нельзя было ожидать от человека, отвергающего самый принцип закона.
Да и не ждите.
Чернышевский сейчас же объясняет нам источник своего уважения к закону: "Я уважаю закон",- говорит он,- "да и то лишь, когда за ним стоит судебная власть с своими наказаниями, и не могу я от них уйти" (ibid.,519).
Где уж тут уйти. "Ведь человек не ангел". Проговорился и поступил "в противность" своему правилу - ну, и не ушел lex dormitavit*.
* (Закон уснул (лат.).)
Но иногда он и просыпается.
И тогда уж, конечно, не можете вы от него уйти.
Эта метода полуслов и намеков, совершенно понятных для вникающего читателя, чрезвычайно удобна. Административного преследования она, конечно, навлечь на себя не может; если же голос негодования на слишком резкие выходки "мальчишек" (как сами себя называют писатели-нигилисты) раздается из среды самой литературы, "мальчишки" -сейчас же оправдываются тем, что всякая строка их писаний напечатана с дозволения и одобрения администрации. Напр., упрекают "Совр." в слишком крайнем демократизме, "Совр." отвечает своим обвинителям:
"О каком демократизме вы говорите? Вспомните, что ведь мы не в диком государстве живем, где все можно говорить: что у нас цензура тоже есть, цензура попечительная, налагающая на уста добровольное молчание... а то - "демократизм"! где такое чудо видели?"*
* (Цитата из статьи Салтыкова-Щедрина "Цензор впопыхах" (Салтыков-Щедрин. ПСС, т. V, стр. 231-236).)
Неправда ли, какая "грубость в виде лести" в этой тираде о диком государстве, где все можно говорить?.. А между тем, фраза совершенно цензурна.
Поневоле согласишься с автором "Цензора впопыхах", что "для россиян ничего неприступного быть не может".
Наконец, нам остается сказать еще несколько слов о третьем пути пропагандирования "новых идей",- пути "тайного книгопечатания" и подметных воззваний, манифестов и плакард.
Ниже мы увидим, что большая часть произведений этой подметной литературы есть не что иное, как развитие, дополнение и пояснение идей, замаскированных или недоговоренных в привилегированных статьях нигилистских литературных органов.
VIII
Теперь мы приступим к разрешению второго из двух вопросов, поставленных нами во главе этого мемуара:
Почему пропаганда нового учения так сочувственно встречена была лучшим большинством общества?
Мы объясняем себе это следующим образом.
Жизнь русского общества естественным и легитимированным путем дошла до отрицания своих старых порядков, считавшихся в продолжении многих веков непреложными; русскому обществу дана была возможность критически относиться не только к тому, что доживало свои последние дни, но и к тому, что предназначалось для замены старого. Таким образом, и по внутренним условиям своего развития, и поощряемое извне, русское общество вышло из своей пассивной несамодеятельности и вступило на путь отрицания и самостоятельного критизма.
Этим моментом чрезвычайно ловко воспользовались агитаторы для своих целей, чтобы отрицанием только некоторых, видимо отживших условий социального и государственного быта,- довести русское общество до безусловного отрицания всего существующего в церкви и религии, в семействе и обществе, в законе и государстве.
Одним словом, условное отрицание некоторого они превратили в безусловное отрицание всего.
С другой стороны, относясь ко всем явлениям нашей жизни критически и рядом самых наглых софизмов стараясь доказать несостоятельность всех отживших, всех существующих и всех вновь заводимых порядков, они показали нам картину нового социального быта, идеал которого они видят в коммунизме.
Постараемся развить эту мысль подробнее и яснее.
IX
Если явление существует, значит, оно имеет свои причины существовать. Если оно не находит поддержки извне, значит, находит силы для своего развития внутри того общества, в котором оно явилось.
Отрицать жизнь в живом организме было бы смешно. Старое старится, молодое растет. Отрок уже не довольствуется тем, что занимало ребенка, юноше мало того, чем был доволен отрок. Новый возраст - новые потребности. Новая жизнь - новые идеи. Новые силы - новые движения. Новая деятельность - новые надежды.
Люди отжившие, люди, которых старческая немочь не пускает идти вслед за поколением юным и свежим, с горечью и желчью говорят, что больше всего их пугает та беззаботность, с какою в эти эпохи возрождения каждый высказывает и отстаивает свое мнение. Этим ясно и резко обозначается контраст обеих эпох - отжившей и спящей старины и бодро встрепенувшейся юности.
В эпоху беспомощного детства, когда малолетнее общество находилось еще под безответственной и неограниченной опекой старших, литература жила в полнейшем ладу со всем, что существовало в государстве и церкви; она была восторженным панегириком власти, под опекой которой всякому жилось хорошо, как в дни Соломона "всякому под своей смоковницей". Теперь не то.
Молодое растет.
Литература давно уже отказалась от своего хвалебного тона. Но еще не имея сил быть независимой, она стала относиться индифферентно ко всем социальным вопросам и посвятила всю свою деятельность области искусства.
Но старое все старится и дряхлеет, молодое все крепнет и растет.
Опека ослабла. Ей уже не под силу сдерживать порывы юных сил. Не под силу - да она и сама поняла, что водить на помочах своего мужающего питомца смешно, и стыдно. И вот она сняла эти помочи, ограничившись одним разумным отеческим надзором.
Литература стала отрицательна и критична.
Литература перестала тихо и незаметно прозябать в своем замкнутом кружке только для себя самой; она делается воинственною, обращается к массам и формирует неведомую до сих пор силу общественного мнения. Поэзия скромно отступает назад и охотно служит орудием распространения новых идей; даже наука стремится к тому, чтобы свое учение и свой образ мыслей сделать непосредственным основанием новой церкви, нового государства и нового общества.
Если явление существует, значит, оно имеет причины существовать.
Никогда бы эта наступающая и отрицающая литература не могла иметь такого быстрого и громадного успеха, если бы она не была естественным и необходимым следствием господствовавшего положения вещей.
В эпоху французских философов освобождения идеи их ревностно переносились на русскую почву передовыми людьми русского общества. И несмотря на то, что они находили внешнюю (поддержку, исходящую от самой опеки, они не привились к нам. Семена, брошенные французской философией XVIII ст., или не взошли, или пустили кривые ростки и выросли в безобразное явление аристократического вольтерианизма, безотрадного отрицания и животного материализма нашего старинного барства. Потом все это замерло. Было рано.
Теперь не то. Семя, посеянное философией отрицания и материализма, всходит быстро и развивается быстро. Извне уже не только не помогают этому всходу, но стараются затоптать семя и вырвать с корнем всход, где только он ни покажется. Но всходы с каждым днем становятся все гуще и зеленее. Отчего же это?
Если явление существует, значит, оно имеет причины существовать; Если оно не находит поддержки извне и развивается, значит, оно находит силы для своего развития внутри того общества, в котором явилось.
Реформы начались...
Так или иначе, но мы шли вперед. Отойдя далеко от старого, мы оглянулись и с ужасом увидели всю мерзость и запустение нашего прошлого. Очень естественно, что нам захотелось отодвинуться от него еще дальше, поскорей оторваться от гниющего трупа нашей безвоскресно скончавшейся старины. Молодость так способна увлекаться. Ей так свойственно думать, что нет того подвига, который не был бы ей под силу. Опечаленные до безотрадного отчаяния горькой картиной прошедшего, мы враждебно относились и к настоящему, недовольные его медленным ходом.
Мы забыли, кому мы обязаны этими немногими, но твердыми и безвозвратными шагами вперед,- и помним только то, кому обязаны тем непроглядным, тысячелетним мраком, который тяготел над русской землей, как гнев ветхозаветного бога. Мы не верили, что из одного и того же источника можно напиться мертвой и живой воды; мы упустили из вида, что жизнь идет одинаково и сверху и снизу, что не в одних нас, но и т а м старое старится, молодое растет.
И вот увлеклась нетерпеливая молодость...
И она бросила богом данного вождя уже в виду обетованной земли и пошла вслед за лжепророками, которые громко и нагло звали за собою, обещая скорое избавление от "египетского рабства".
Как и все лжепророки, они говорили льстиво и громко. Многие пошли за ними - и вместо спасения к гибели они пошли.
Да погибнут же соблазнители и да уменьшится число жертв соблазненных!..
X
Но чтобы увлечь за собою массу людей разумных, мало одной силы слова. Для этого нужна сила убеждения.
Агитаторы и действовали на убеждения.
Во-первых, они воспользовались минутой нетерпения и страстного порыва вперед и увлекли за собою общество обещанием скоро довести его до желанной цели.
Во-вторых, они приобрели себе симпатии передовой и юной части общества. Для этого они ловко воспользовались моментом прохождения литературы через фазис отрицания и критизма, в которой, как мы видели, литература вошла, следуя по пути своего естественного развития; дальше увидим, как агитаторы оторвали ее от этого естественного развития и ловко повернули ее на служение своим целям. В этом-то вот и лежит тайна обаятельной силы. Преобразование литературы из ars musarum* в орган общественного мнения случилось как раз в то время, когда общество, движимое своим естественным ростом и своею внутреннею силою и руководимое внешней силой, исходящею сверху, дошло до критизма и отрицания старых порядков. К несчастию, во главе литературы в это время стояли люди, заедаемые самым неограниченным славолюбием и как нельзя более способные сделать для себя ремешок из всякого общественного лычка. Людям этим ни за что не хотелось идти вперед вместе со всем обществом, хотя бы и в передних рядах его. Во что бы то ни стало им хотелось вести вперед молодое поколение, а не идти вместе с ним. И вот они возводят самих себя в вожди движения.
* (Искусство муз (лат.), здесь в смысле - чистое искусство.)
Но для того, чтобы реализовать это звание, им надо было выполнить два условия. Во-первых, обмануть законного вождя движения, т. е. правительство, и обманывать его до тех пор, пока масса их приверженцев будет так велика, что они будут уже в состоянии вступить с ним в открытую борьбу; и во-вторых, приобрести себе симпатии тех масс, которые они предполагают увлечь за собою. Все это сделать им было очень легко,, потому что, как мы уже видели, оружие, которым действовали реакционеры всех времен и народов,- отрицание и критизм было уже в их руках; с одной стороны, легитимированное самим правительством, которое, отказавшись от своего прежнего застоя, само вступило на путь либерально-прогрессивного отрицания и критизма старых порядков, а с другой стороны, уже вкоренившееся в сознание массы, которая дошла, до критизма и отрицания путем естественным и законным и успела уже но достоинству оценить принесенные ими результаты. С массой, таким образом, было уладить легко. Она вкусила уже сладкие и благие плоды отрицания и критизма и, стало быть, весело и легко шла за людьми, обещавшими ей, руководствуясь этими же началами, привести ее гораздо скорее к желанной цели. Они говорили ей: "Цель у вас перед глазами. Зачем вам плестись нога за ногу за своим старым вождем? Идите сами. Цель видна,- не разбирайте дороги. Как ни прийти, лишь бы скорее. Не идите массой. В массе есть люди старые и немощные, люди осторожные и недоверчивые; они только задерживают ваш путь; бросьте большую дорогу, ступайте врассыпную; кто добежит скорее, тот и прав..."
И увлеченные люди шли за ними, оставляя своего законного вождя и большую широкую дорогу; и шли они по глухим проселкам и по окольным тропам, сбиваясь с дороги, выбившись из сил, падая в глубокие пропасти...
XI
Этим желанием в один прыжок перескочить к результатам, до которых доводят целые века исторической жизни, проникнута каждая страница наших ультрапрогрессивных журналов.
Мы уже говорили, что скачок этот они надеются благополучна совершить посредством теории безусловного отрицания, посредством полнейшего разрыва со всеми преданиями нашей прошедшей жизни. Между нашим историческим прошедшим и тем условным будущим, к которому приглашают идти нас наши ультрапрогрессивные новаторы, лежит целая пропасть. Они зовут нас перескочить эту пропасть и с "зубовным скрежетом" относятся к сторонникам неторопливого прогресса, изобретая для них название "постепеновцев",- название, обратившееся в настоящее время в самую язвительную брань, с которой соединяется понятие о самом невежественном обскурантизме, о нравственной порче, "о гниении мозгов" и, наконец (самая модная тема обвинений), о подкупе правительством. И кому же теперь мила эта постепенность прогресса? "Какой-нибудь князь Оболдуй-Тараканов, древний старик со слезящимися глазами и перекошенным лицом, лоснящимся от внутреннего довольства, со ртом, улыбающимся до такой степени, что, кажется, так ему и Хочется сбегать посмотреть, что делается на затылке..." Какой-нибудь Андрей Карлыч Кирхман, придающий какой-то особенный таинственный смысл словам "постепенность и неторопливость" (вследствие этого толкования многие весело потирают себе руки)..." Какой-нибудь отставной капитан Постукин, который даже не говорит, а только беспорядочно махает руками и страшно при этом растопыривает пальцы.
"За Постукиным следуют Петровы, Ивановы, Федоровы, Григорьевы и прочие потомки коллежских асессоров, Амалатбековы, Уланбековы, Млодзиевские, Войдзицкие... и всю эту компанию достойным образом заключает отличающийся представительной наружностью маркиз де Шассе Краузе. Сердце земли надрывается скорбью, Лиссабон разрушается, и рыба: кит выбрасывает из себя Иону от их благодарных воплей и восхищений. "Постепенность! постепенность! стонет этот новый: кагал" ("Совр.", 1860, № 1, стр. 395). Но и это еще не все. "Постепенность и неторопливость", восклицают все Гершки и Ицки, все Бестианаки и Мерзоканаки и, восклицая, скрежещут зубами" (ib., стр. 397). Похвалу постепенности "словоизвергает" его сивушество кн. Полугаров, ему вторит жидовское "шипенье" Иоселя Гершсона, молодого, но уже вконец изворовавшегося еврея.
Так вот каковы эти постепеновцы, по мнению самого любимого русского публикою журнала! Понятно, что нужно иметь, много нравственной твердости, чтобы открыто заявить себя сторонником "постепенности" и не бояться заслужить упрек в "улиткоподобности" и быть сопричисленным к отвратительному кагалу Оболдуй-Таракановых, Мерзоканаки, Ицек, Гершек" капитанов Постукиных, Уланбековых, Сивушкиных и прочему сброду.
И какие же речи говорятся на этом кагале постепеновцев! Напр., князь Оболдуй-Тараканов (сия преста